Высказывания Максима Шевченко
анализирует культуролог Елена Волкова

В словах Максима Шевченко выражены как общие черты большинства обличителей акции Pussy Riot, так и личные особенности автора. Общее — прежде всего то, что люди сознанием своим живут в эпоху самосуда, поскольку полностью игнорируют закон, считая, что они в праве предлагать ту или иную форму наказания. Человек уверенно говорит «им надо присудить», не ссылаясь ни на какие законы. Такое состояние умов объясняет, почему мы живем в стране, где с легкостью нарушаются законы и торжествуют либо «понятия», либо полный произвол. Сам факт, что люди с легкостью сами назначают наказания, говорит о том, что они с такой же легкостью способны делегировать это право, например, главе государства, губернатору или мэру. Вторая широко распространенная черта — это комплекс заговора, или врага, который говорит о неспособности людей оценить творческую новизну и смелость акции и, в целом, поверить, что в России появился новый тип протестной личности, появился сам, изнутри нового поколения, независимо от политической конъюнктуры. Конспирологическая версия снижает значение панк-молебна, дискредитирует его как самостоятельное художественное политическое высказывание. Третья особенность — стремление говорить от имени некоего большого сообщества, представителем которого человек является («и у людей есть подозрения, например у меня», Россия, «наш народ»).

Индивидуальные особенности этого мнения хорошо раскрывают церковную и журналистскую карьеру Максима Шевченко, который с 1997 по 2002 год был главным редактором яркого свободного приложения «НГ-Религии», а затем, на мой взгляд, довольно резко, по неясным для меня причинам, трансформировался в «страстного» кремлевского и патриархийного пропагандиста. Этот путь, от протестного советского андерграунда — через свободную журналистику 90-х — в пропагандисты, прошел не он один. Страстность его грубого языка ненависти, как правило, производит впечатление чего-то искусственно накрученного, взвинченного, а потому театрального. Гипертрофированная эмоциональность, с элементами истерики — не его изобретение. Это давняя низкопробная, но эффективная ораторская манера, которой пользовался и Ленин, и Гитлер, и многие их последователи. В постсоветской России такой стиль получил название «жириновщины». В нем можно увидеть желание человека придать особую убедительность своим словам тогда, когда они расходятся с его мыслями.

Людям, пришедшим в провластную журналистику из оппозиции, присуща особая двойственность: они говорят одновременно то, что от них ждет власть, и то, во что они когда-то прежде верили. В данном случае Шевченко отрабатывает официальную кремлевскую версию сугубо религиозного содержания акции, которая должна была переключить общество с фигуры Путина на «оскорбление духа нашего народа». В этом приеме сказался страх властей, потому они и поспешили перевести стрелки на «православные миллионы», «дух народа» и пр. чтобы вызвать «всенародное возмущение». Но либо прежнему Шевченко важна была свобода слова, либо он должен развивать тезис о торжестве демократии здесь и сейчас (можно предположить оба мотива для его утверждения «я сторонник свободы слова»), но, очевидно, что его верность свободе опровергается обличением панк-молебна.

Шевченко говорит сугубо пропагандистскими клише: «тщательно спланированная и спродюсированная достаточно влиятельными покровителями акция», «плевок в душу России», «символ Русской православной церкви», «сторонник свободы слова», «вопиющее событие». Кроме того, он говорит на языке кремлевского истеблишмента, которым при Путине стал блатной пацанский язык, успешно продолжающий традицию большевистского/советского языка насилия: «плевок», «свиные рыла», «козы под стражей». Двойственность его личности проявляется в том, что грубый язык обличения он обращает и в адрес «ментов, которые засовывают бутылку из-под шампанского в зад», будто не понимая, что и церковь, и Кремль, и менты, и он сам утверждают общий принцип бессудной жестокой расправы.

Безусловно, перед нами агрессивное мужское высказывание в адрес женщин, сделанное вполне в духе эпохи альфа-самца, которую Шевченко ярко собой воплощает. Отсюда его недоверие к тому, что женщины способны на самостоятельную акцию без помощи влиятельных мужчин, образ подметающей женщины (там ей и место!) и презрительное слово «козы» в качестве производного от мужского «козлы».

Максим Шевченко широко известен своими антисемитскими высказываниями. Не случайно, пожалуй, его воображение рисует ему Pussy Riot в оранжевых робах с надписями на них. Знаки на робах, в частности — желтая шестиконечная звезда у евреев, практиковались в немецких концлагерях. В советских лагерях были номера на одежде. Надпись о роде вины (в данном случае «Я нарушил общественный порядок») практиковалась в России при исполнении смертной казни, а с середины XIX в. — гражданских казней, при стоянии у позорного столба. В любом случае — это архаичные, если не сказать варварские формы наказания, не допускаемые современным законодательством. Обращение к ним говорит о том, что для Максима Шевченко большой ценностью является власть как сила, не ограниченная законом.

17 октября 2013 г.

Высказывания Максима Шевченко    Вся диагностика