Высказывания Владимира Мединского
анализирует историк Олег Морозов

Нам всегда не везло с министрами культуры.
Даниил Гранин, февраль 2014 г.

Реплика Владимира Мединского прозвучала 15 марта 2012 года в передаче «Поединок». Если прочесть это словесное ассорти в первый раз, то можно решить, будто его скандально известный автор решил не выделяться из серой людской массы и собрал все известные на тот момент штампы, посмаковав и известный мем про мечеть. В марте 2012-го обсуждение Pussy Riot в программе Соловьева было едва ли не самым запоминающимся со времени панк-молебна — его посмотрели миллионы людей по всей стране. За Соловьевым пошли Леонтьевы, Мамонтовы, Малаховы, Шевченки и прочие достойнейшие представители российской журналистики, которыми Великая и Непобедимая Родина может по праву гордиться. В этом смысле слова Мединского значительно помогли российскому народонаселению почувствовать себя оскорбленным. Вдобавок Мединский стал одним из первых критиков Pussy Riot, кто не без удовольствия примерил на себя судейскую роль: «А вот я бы их...»

Владимир Ростиславович Мединский уже давно уверенно чувствует себя в российском медиаболоте, плавая в нем словно рыба в воде. Он успел прославиться не только как «писатель», «историк», «профессор МГИМО», но и знатный специалист по пиару. В чём в чём, а в умении манипулировать словом Мединскому не откажешь. Цикл его книг «Мифы о России», в которых пропагандируется российская «самость», разошелся многотысячными тиражами по всей стране. «Научное сообщество», если не считать двух рецензий Игоря Курукина и Марка Солонина (cм.: Курукин И. Сказ об антирусских мифах и одолении оных богатырем-депутатом Владимиром Мединским // Отечественные записки. 2008. № 4 (43); Солонин М. Дурман-трава), хранит гробовое молчание, продолжая бубнить себе под нос, что независимая научная экспертиза низкопробной государственной пропаганды — дело политизированное и недостойное «настоящего ученого». Стоит ли удивляться тому, что Мединский, не встречая никакого сопротивления со стороны профессиональных исследователей (продолжающих почему-то думать, что сегодня они составляют единое «научное сообщество»), смог стать одним из главных архитекторов современной государственной идеологии. «Патриотический миф», основанный на победах русского оружия над полчищами врагов,— то есть на смерти, насилии и крови,— вырос монструозной махиной под боком у жующей сопли научной истории, закрывшейся в академиях и университетах от остального мира.

Фирменный стиль Мединского — вырванные из контекста события и кейсы, которые он либо перевирает целиком, либо перемешивает с сюжетами из современной жизни. Это грубое подобие эрудиции может показаться убедительным только несведущему обывателю. У историка-специалиста этот стиль не вызывает ничего, кроме рвотного рефлекса.

Чтобы заблокировать у людей любые мысли о милосердии, Мединский призывает в союзницы историю: проводит аналогию между Pussy Riot и оправданной присяжными Верой Засулич. Месседж понятен: оправдание революционерки, покушавшейся на жизнь санкт-петербургского градоначальника Ф. Ф. Трепова, стало, по версии Мединского, следствием неэффективности имперских законов, что привело Россию к катастрофе 1917 года (о причинах оправдательного приговора, равно как и самого покушения, «профессор», ясное дело, решил умолчать). Отсюда следствие: помилуете Pussy Riot, забудете, простите — кончите так же, как в 1917 году. Аналогия, конечно, многим покажется страшной: кто ж хочет снова 1917 год?

Панк-молебен, по версии Мединского, становится не просто акцией протеста, а рубежом в войне за нравственность. А на войне как на войне: дашь слабину — погибнешь. Ничего нового: всё та же старая риторика насилия и мобилизации. Выбор этого стиля неслучаен: злобу и жестокосердие удобнее всего пропагандировать через военные образы. При этом нравственное начало, которое защищает Мединский,— это, в его понимании, тот самый нерушимый союз церкви и государства, в который целились Pussy Riot и символом которого является сегодня ХХС. Смешение света и тьмы, добра и зла — когда-то это были аргументы протестной среды, шокированной ложью и жестокостью, которые процветают сегодня в церкви. Украв этот аргумент, Мединский переворачивает смысловое содержание акции в храме и песен панк-группы, где подчеркивается контраст несовместимых по своей природе вещей: церкви и спецслужб, христианства и государства.

Эрудицию «профессора» Мединского уже неоднократно пытались проверить на прочность. Написанная им докторская диссертация, успешная защита которой состоялась в июне 2011 года, встретила резкую критику (хронологию событий см. здесь. Обстоятельный разбор автореферата опубликовал на «Полит.ру» историк Виталий Пенской в апреле 2012 года (см. здесь). В 2013 году «Диссернет» провел экспертизу текста, в результате чего Мединского обвинили в частых «некорректных заимствованиях». Но проблемы с плагиатом не помешали Владимиру Ростиславовичу взлетать по карьерной лестнице со скоростью истребителя, покоряя все новые и новые высоты — от депутата Государственной думы (партия «Единая Россия») до министра культуры в составе третьего путинского правительства. На поприще истории новоиспеченный министр прославился как председатель Российского военно-исторического общества и соавтор новой концепции единого учебника истории, перлы которой вызывают у независимых историков то безудержный смех, то ужас.

От его слов о наказании заключенных в узилище девочек веет холодом и презрением. Но Мединский не замечает этого. Его мрачный сарказм — проявление внутреннего наслаждения, с которым он перебирает всевозможные виды «правосудия»: не тюрьма, так общественные работы и т. д. Даже маленькие дети в его устах — это не повод для милосердия. Апогей сарказма — «немножко более жесткий вариант», то есть, переводя на человеческий язык,— организация бессудной расправы над панк-узницами в мечети. Возможно ли услышать такое из уст публичного лица на центральном телевидении в любой другой европейской стране?

Отдельно нужно сказать пару слов о ХХС. Что такое «народный храм» в словах Мединского — сказать трудно. То ли это означает, что сегодня храм пользуется особым почитанием у россиян, то ли что в его основе лежит идея благодарности народу за освобождение России от Наполеона. Что же касается жертв войны 1812 года, то их увековечение в виде грандиозного кенотафа было не столько напоминанием о сотнях тысячах погибших, сколько прославлением имперского величия России, одержавшей победу над врагом. Александр I и его преемники не любили вспоминать о цене, которую России пришлось заплатить за свой триумф. Память о войне с самого начала была решительно вытеснена памятью о победе. Пренебрежение к жертвам со стороны государства не раз вызывало протесты со стороны интеллигенции XIX века.

ХХС было суждено стать самым грандиозным пантеоном русской воинской славы. В нем отчетливо воплотилась идея сакральной и непобедимой империи, соединения божественного и государственного, христианского и языческого. Новый триумфальный образ России должен был подкрепить ее новое международное положение — вхождение в Священный Союз и участие в послевоенном переустройстве Европы. Но было ли во всем этом истинное христианство? И есть ли оно в реинкарнации ХХС 1990-х годов, где сегодня проходят банкеты иерархов, съезды ВРНС, напоминающие советские партсобрания, и праздничные службы с участием генералов, чиновников и кремлевских правителей? Ничего народного как в прошлом, так и в нынешнем образе ХХС при всем желании не отыщешь. Всё «кощунство» Pussy Riot — это яркая и смелая попытка напомнить людям евангельские идеалы христианства, похороненные под тяжестью неосоветской идеологии с православным привкусом.

18 февраля 2014 г.

Высказывания Владимира Мединского    Вся диагностика