В белом венчике из роз

Максим Осипов / 03.08.2012

Бывают поступки и события, значение которых понятно в момент их совершения. Помню укол счастья от приземления Матиаса Руста возле Кремля в мае 1987 года — стало мгновенно ясно, что дни советского режима сочтены. Из недавних событий — освистывание нашего тогда еще премьер-министра на боях без правил в ноябре прошлого года: собравшиеся (далеко не самые почтенные люди) дали ему понять, что «рокировочка» принята не всеми и что не одна только «чистая» публика выступает против нее.

Не таковы февральские события в московском храме Христа Спасителя. Этот храм всегда имел особенную репутацию: многие были против его восстановления — одни по соображениям эстетическим, другие (я в их числе) — по духовно-историческим: восстановление храма, казалось, вымарывает страницу нашей истории — получалось, что не мы сами, а внешние силы когда-то разрушили храм. Я был в нем всего один раз, когда награждали друга-священника, и не испытал сильных чувств. «Хорошо! Имперским холодком потягивает», — выразился тогда один из моих спутников. Что же, кому что нравится.

Во второй раз я побывал — не в самом храме, а возле него — минувшей зимой, когда там был выставлен для поклонения пояс Богородицы. Об этом событии много писали и говорили. Скажу лишь о впечатлении, которое произвела на меня толпа: тихая, печальная, состоящая почти исключительно из женщин. Люди заходили греться в автобусы, потом снова выходили на очень сильный мороз — без пения, сосредоточенно, словно ожидая какой-то беды и оттого стремясь быть в момент ее наступления вместе и просить заступничества Богородицы. Было ли это ожиданием национального бедствия, коллективным поиском какого-то высшего смысла в тогдашних событиях? Вряд ли эти печальные женщины в большинстве своем знают и хотят рассуждать о нелегитимном парламенте и президенте, но толпе иногда известно то, чего не знают отдельные стоящие в ней люди. Что-то было в них, кроме дикости, отсталости, которой наделяют их те, кто мыслит рационально.

Все мы знаем, что побудило нескольких девушек выступить в храме: публичная поддержка патриархом «одного из кандидатов в президенты», как его принято называть в материалах идущего над девушками суда. Поначалу большого отклика их поступок (тогда говорили — перформанс, акция) у меня не вызвал: да, в храме, нравится тебе в нем или нет, положено вести себя тихо, не плясать, громко не разговаривать. С той же бережностью принято относиться к священнику — как к самой пожилой даме в компании: уступать место, не садиться, пока не сядет она, и так далее — независимо от своих к ней симпатий. Последующие события — арест Марии Алехиной и ее подруг (мне решительно не нравится, когда их зовут «пуськами», как ни переводи это слово — «письки» или «киски») и суд над ними вдруг, однако, приобрели такое общественное значение, что быстро переросли масштабы перформанса, акции, любого «художества».

Мне кажется, что прошение девушек стало самым удачным политическим высказыванием наших дней.

То, что они совершили, было молитвой или со временем и с переживаемыми девушками страданиями — ею стало. «Богородица, Путина прогони!» — я верю, что они на самом деле об этом просили, а не изображали просьбу. Матушка, Заступница, помоги, избавь, огради! — что-то искреннее, женское, бабье, как у той зимней толпы возле храма. Мне кажется, что прошение девушек стало самым удачным политическим высказыванием наших дней.

В самом деле, кому адресовано сообщение, что такой-то «должен уйти»? Ему самому, разрешившему митинг, на котором произносят подобные лозунги? С чего бы ему уходить? Даже если количество митингующих опять возрастет, подтянут побольше полиции. Тогда как против адресата молитвы, составленной девушками, бессильны любая полиция и ФСО.

Принято считать политику делом низким, а молитву — возвышенным, мистическим. Бывают, однако, ситуации, когда происходит встреча политики с мистикой: события, изложенные в Книгах Царств, тоже были в свое время политическими. И даже теперь в вопросах власти без мистики не обходится в самом демократическом обществе. Несть бо власть аще не от Бога. Почему тот или иной политик оказывается наверху? Люди, вовсе не мистически настроенные, охотно употребляют в подобных случаях слово «харизма», которое с греческого переводится как «благодать».

Приятие толпой и многими, многими населяющими нашу страну людьми — благословение на царствование в современном виде у нашего президента в начале его правления, в «нулевые» годы, несомненно, было, надо признать. Как было оно у Саула, царя Израилева, — было, но отнялось, хоть тот был силен и красив и ростом выше всех израильтян. В глазах многих зло теперь получило имя: все плохое, что происходит, — смерти из-за нехватки лекарств, наезды на пешеходов пьяных полицейских, ямы на дороге, куда проваливаются коляски с детьми, — все теперь отождествляют с одним человеком. На наших глазах происходят удивительные превращения — с режиссерами, музыкантами, священнослужителями, связавшими себя отношениями с «кандидатом номер пять» — еще один эвфемизм, слышанный мною в связи с судом.

Подробно писать о ходе процесса не стану: он отражен в репортажах, да и провел я в суде только день. Отмечу лишь несколько обстоятельств. Многие наблюдатели отмечают абсурдность происходящего. Что ж, суд абсурден по своей природе (как один человек может судить другого?) — не в этом отличие данного процесса от тех, на которых мне пришлось побывать. Главное, что есть в суде над девушками,— отсутствие предмета разговора, отсутствие жизни при наличии всех ее внешних форм. Как если бы врачи лечили труп и спорили — как избавиться от пятен на коже, спорили бы по всем правилам проведения медицинских консилиумов. И никто бы не закричал: послушайте, он же умер! Так же и здесь: стороны заявляют ходатайства, конвой приводит и уводит подсудимых, приставы призывают публику к тишине, Мария Алехина пытается выяснить, чем именно она оскорбила чувства потерпевших и к каким это привело для них последствиям (Самуцевич и особенно Толоконникова менее активны), охранник храма жалуется, что перестал ощущать благодать, случаются разные курьезные происшествия, что естественно, когда прокурор произносит слова «Царские врата», «солея» и «амвон», многократно и без помех обсуждается словосочетание «срань Господня», имя «кандидата в президенты», напротив, запрещено — его я не слышал ни разу.

Ясно, что главный потерпевший в зале отсутствует.

Куда сильнее, чем помощью подзащитным, их адвокаты заняты перепалками с судьей (например, из-за того, что нехорош буфет) и тем, какое впечатление они, адвокаты, производят на публику. В результате Алехина сама спрашивает у суда, какая буква стоит там-то и там-то (речь идет о показаниях охранников) — «а» или «о»? Вопрос ее кажется жалким, бессмысленным: она что же, хочет править орфографию в следственном деле? Но нет, оказывается, все не так просто: та же опечатка встречается в точно такой же фразе другого потерпевшего, а значит, показания попросту продублированы. Почему это заметила Алехина, а не ее защитник?

Среди потерпевших наблюдается полное единодушие: материальные иски они заявлять не будут (одна из свечниц почему-то говорит, что не может продать своего Господа во второй раз), извинений Алехиной потерпевшие не могут принять (пусть просит прощения у Бога! — но потерпевшие-то — они), наказание — на усмотрение суда. Ясно, что главный потерпевший в зале отсутствует.

Почти такое же единодушие наблюдается на скамьях для публики, здесь в основном — молодые женщины с ноутбуками, айфонами и айпэдами: все это требуется не для развлечения, а чтобы передавать происходящее в зале наружу. Оно и передается безо всяких помех. Профессионально верующих в публике нет. На всех мало одежды из-за жары. Но в зале не жарко, работает кондиционер: соединяются приметы разного времени, разных веков.

Наибольшее разнообразие являют собой судебные приставы и полицейские: несколько очень свирепых физиономий, но есть и смешливые, заинтересованные, даже сочувствующие подсудимым. Кто-то разглядывает женщин из публики. Разумеется, и приставы, и полицейские оказались здесь по обязанности, они очень хорошо вооружены и одеты в бронежилеты, но кажутся самыми неангажированными — в том, что касается выражений их лиц.

Ни прокурор, ни судья не проявляют особенной страстности. Этот судебный процесс тоже не доставляет им удовольствия. Просто работают. Адвокат Лариса Октябристовна Павлова представляет интересы потерпевших. Кажется, она единственная из присутствующих, кто жаждет крови. Между нею и мной происходит короткий разговор. Адвокат подсудимых спрашивает у потерпевшего, как он понимает заповедь «Не лги». Павлова подсказывает ответ: «Нет такой заповеди». «Девятая», — возражаю я тихо (публике положено молчать). «Там о другом,— отвечает Павлова.— Если вы читали». Читал. Там еще ближе к делу: не лжесвидетельствуй.

Адвокат Лариса Октябристовна Павлова представляет интересы потерпевших. Кажется, она единственная из присутствующих, кто жаждет крови.

Суд продолжается, и кроме главного потерпевшего в нем, повторю, недостает еще одного элемента — содержания. Процесс политический, а о политике не говорят: нельзя. Сильно не хватает кого-нибудь, кто встал бы и произнес громким голосом: это труп судебной системы, глумление над судом. Или подходящее случаю бранное слово. Хотя бы «срань Господня», раз теперь это можно произносить.

Много всякого за пределами суда, но в связи с судом.

Не буду говорить о тех, кто желает девушкам тюремного срока — это позиция чистого, беспримесного зла, которое, увы, встречается всюду, и внутри церкви. Вспомню лишь один свой разговор с протоиереем Ильей Шмаиным, очень близким мне человеком. Мы говорили про «Овода». «Конечно, Монтанелли должен был отказаться от всего в пользу сына,— сказал отец Илья.— И не пришлось бы бросать чашу с Дарами. Быть с сыном и значило быть со Христом».

Существуют охотники порассуждать о безнравственности Толоконниковой и Самуцевич (Алехину, кажется, никто ни в чем не уличал и не обличал, но не будем девушек разделять). Что ответить? Прокуроры, судьи любят повторять, что судят деяния, а не людей, надо в этом брать с них пример. Мало кто из героев во всем оказывается на высоте лучших своих поступков.

Ложной, безнравственной мне как раз представляется позиция тех, кто заочно раздает подсудимым (пускай лишь на страницах газет или на интернет-страницах) по пятнадцать суток ареста за мелкое хулиганство. Почему пятнадцать, почему не пять или семь? Просидели ли сами эти судьи хоть одни сутки? Им не нравятся ни девушки, ни иерархи, ни прокуратура, никто. Часто они настроены юмористически, цитируют Синявского: с властью у них тоже — эстетические расхождения. Синявский провел в лагере шесть лет и имел право на эстетические расхождения с бесчеловечной властью. У нас его нет.

Что же нам делать, чем помочь девушкам? Повлиять на исход суда мы, очевидно, не в состоянии. Кто может, пусть повторяет их молитву или составляет свою. Главное, вероятно, быть сейчас душой с ними — с Алехиной, Толоконниковой, Самуцевич, нравятся они нам лично или нет. Быть с ними означает быть с правдой, как это ни удивительно. Бывают странные вещи. Кто и во главе кого идет в белом венчике из роз в поэме «Двенадцать»? Все помнят признание Блока: «Я сам удивился: почему Христос? Но чем больше я вглядывался, тем яснее я видел Христа».